Иосиф Бродский — Я всегда твердил, что судьба игра: Стих

Русский текст мюзикла, записанный зрителями со слуха

Действие 1

  1. Увертюра

    Оркестр

  2. Мерано

    Мэр, горожание, Фредди, Флоренс

  3. Коммунистические газеты

    Фредди, Флоренс

  4. Журналисты

    Фредди, Флоренс, журанлисты

  5. Разговор в отеле Мерано

    Анатолий, Молоков

  6. Там, куда хотел попасть

    Анатолий

  7. Дипломаты

    Арбитр, Молоков, Флоренс, дипломаты

  8. Арбитр

    Арбитр

  9. Гимн шахматам

    Вся труппа

  10. Первая партия

    Оркестр

  11. Арбитр. Реприза

    Арбитр

  12. Квартет «Образец этикета»

    Арбитр, Молоков, Флоренс, Анатолий

  13. Будапешт, 1956

    Флоренс, Фредди

  14. Каждый сам за себя

    Флоренс

  15. Der kleine franz

    Горожане

  16. Дуэт в горах

    Флоренс, Анатолий, Фредди

  17. Вторая партия

    Оркестр

  18. Уход Флоренс

    Флоренс, Фредди

  19. Как же мне жаль (фрагмент)

    Фредди

  20. Это было не со мной

    Светлана

  21. Посольство

    Служащие посольства, Анатолий, Флоренс

  22. Гимн

    Анатолий, журналисты

Анализ стихотворения «Я всегда твердил, что судьба — игра…» Бродского

Стихотворение «Я всегда твердил, что судьба – игра…» (1971 г.) Бродский посвятил Л. Лифшицу – близкому другу поэта, который прекрасно понимал его внутренний мир. Бродский передает свои глубокие философские размышления о себе и своем месте в мире.

Главная отличительная особенность произведения заключается в его стиле. Оно построено в форме шестистиший, причем первые четыре строки представляют собой общие рассуждения, а последние две описывают обычную бытовую картину. Это сочетание наполняет стихотворение сокровенным личным смыслом.

Для поэзии Бродского характерно использование необычных метафор, сравнений, оригинальных образов. Стихотворение не может быть легко разгадано, для этого надо приложить определенные умственные усилия.

Лирический герой стихотворения очень одинок. Он размышляет над тем, что это одиночество вполне самодостаточно. Человек способен ограничиться самыми близкими и доступными вещами. Стало бессмысленным стремление к высоким и недоступным идеалам, когда все необходимое под рукой («зачем вся дева, если есть колено»). Это подчеркивается незамысловатыми действиями автора («сижу у окна», «помыл посуду»).

Герой принимает такое ограниченное существование. Главной ценностью для него становятся собственные мысли, в которых полностью отражена неприглядная действительность. Бродский рад, что его произведения не подходят под общепринятые правила и вызывают яростную критику («хором не спеть»). Он чувствует себя изгоем, но при этом ощущает полную свободу от какой-либо власти.

Читайте также:  Как готовить кускус на завтрак, обед и ужин. Польза и вред крупы

В финале Бродский переходит к прямой критике советского строя («второсортная эпоха»). Тем не менее он самоуверенно считает, что они единственно верные и правильные. Потомки смогут по достоинству оценить его творчество, «как опыт борьбы с удушьем».

В последних строках философские рассуждения сливаются с бытовой обстановкой.

Как понять, что ваши родители ведут себя токсично?

Идеальных родителей не существует: каждый человек способен совершать неприятные поступки и говорить обидные вещи. Вопрос в том, становится ли такое поведение исключением или правилом.

Пег Стрип в книге «Нелюбимая дочь» так описала отличие токсичных родителей от любящих:

«То, что токсичные родители называют любовью, на практике не проявляется как забота, создание комфортных условий, поддержка, уважение и принятие (как это бывает в здоровых семьях). Токсичные родители совершают крайне неприятные поступки во имя любви… Повседневная жизнь в таких семьях вертится вокруг эгоцентрических потребностей родителя, а негласные правила основываются на его искаженном восприятии действительности».

Первый признак токсичного общения — вам от него становится плохо.

Если после очередного визита к родителям (или даже после короткого звонка) вы чувствуете вовсе не радость от общения с близким человеком, а вину, беспомощность, подавленность, раздражение, а то и злость — определенно, проблема есть.

Здесь мы не говорим о родителях, которые становятся невыносимыми из-за явных или скрытых психических нарушений (об этом вы можете почитать тут), или о домашних тиранах, находиться рядом с которыми по-настоящему опасно и от которых можно только спастись бегством.

Эта статья — о способах общения с обычными родителями с трудным характером, которые могут вести себя обескураживающе по множеству вполне рядовых причин: из-за специфического воспитания и убеждений, личных психологических травм, недостатка эмпатии или образования.

Не закричала, не заплакала — ничего!

Были в тот период серьезные поводы для беспокойства? Что-то предвещало беду?

— Ничего! В мае прошлого года мы пережили сильную пневмонию. Уже тогда думали, что она последняя. Даня нереально плохо себя чувствовал.

На тот момент мы целых четыре года жили без больниц. По какой причине? Потому что поставили гастростому, через которую кормили Даню. По сравнению с кормлением через зонд это круто. У нас сразу столько проблем ушло. Мы спокойно летали самолетами и передвигались.

Даня

Читайте также:  Можно ли пить кофе во время набора мышечной массы

А в мае произошло что-то страшное. Даня начал быстро расти, корсет был очень слабый. Из-за тонуса и сколиоза одного легкого практически не осталось, другое тоже деформировалось и было слабым.

В Кишинев летели из Шереметьево. Перед вылетом нас проверил педиатр, все было в норме.

С 29 декабря 2019-го до 1 января 2020-го мы пережили самые страшные дни. По результатам анализов у Дани высеялся грипп H1N1. Но симптомов не было. 31 декабря сделали КТ легких и рентген. Результат показал, как там все запущено — два маленьких пятнышка вместо легких. 

А на четвертый день случился полный фиброз легких. На этом все закончилось. И там, в больнице Кишинева, я поняла, что не готова дальше мучить своего ребенка. Не готова, чтобы за него дышала машина. Не готова, чтобы он жил дальше только потому, что этого хочу я.

Дни после фиброза легких были сущим адом. Мы не могли накормить его даже через гастростому. Установили катетер в мочевой пузырь, но и через него он не мог мочиться. Жутко отекло тело. 

Стать стержнем, чтобы семья не прогнулась под тяжестью горя. Юрий Соленов — об утрате, отцовстве и любви Подробнее

Было очень страшно, и я понимала, что это конец. Будем говорить так, как есть. Мозг был в полной седации. Но я видела, знала, что Даня испытывает жуткие боли, и просила врачей по максимуму обезболивать. Если пришло время прощаться, пусть все пройдет без боли.

Я ужасно боялась этой минуты, ни на секунду не могла уснуть. Мы привыкли думать, что такие дети, как он — с тяжелой формой ДЦП — ничего не понимают. Но как он меня чувствовал! Например, глубокая ночь, а я вожусь со своим шитьем дома и уже очень устала, но сама ни за что не брошу. Происходило невероятное. Даня начинал капризничать, кричать, нервничать и не спал. Мне приходилось все бросать и идти отдыхать. Я ложилась спать, и тогда он затихал. Так он заботился обо мне все время. Как умел. 

В ту ночь в больнице произошло примерно то же самое. Когда ты видишь сатурацию, которая падает до 31, конечно, не можешь думать ни о чем, все время в напряжении. Тут совсем не до сна. На второй день после Рождества у Дани поднялась сатурация до 60, и я испытала счастье. Думаю: «Господи, ну неужели Ты услышал, и все поменяется?»

Даня в больнице

Читайте также:  «Чтo мoжно» eсть кoгда «xудуeшь»

Нет. Он просто дал мне поспать. Я, когда увидела, что сатурация поднялась до 60, успокоилась, поцеловала его и заснула. Только проснулась, на часах семь утра, и сатурация тут же начала падать: 52, 54, 48, 38.

В то утро он сильно вспотел, и я решила его помыть, протереть влажной салфеткой в постели. Чтобы аппараты не пищали, сняла все датчики, и мы могли спокойно общаться — я разговаривала с ним. Уже почти закончила с процедурами и вдруг вижу, что у Дани чернеют ногти. Начала ставить датчики — никаких сигналов. Экран монитора пуст. Понимаю, что не могу установить датчик сердца. А Даня, знаете… Он вдруг открыл глаза… У него они большие-большие. И в этот момент поднял руку так, как обычно поднимал ее, чтобы показать, что ему что-то не нравится. Ровно то же самое.

Он дал понять: мама, все! И больше я не могла услышать ни биения сердца — ничего.

Побежала к врачу.

Даже, знаете, как? Не побежала, не закричала, не заплакала — ничего! Я была абсолютно адекватна. Поняла, что мой ребенок уходит, но ни одной слезинки не было! Наверное, глупо сейчас будет выглядеть то, что скажу, но слезы появились лишь на какие-то секунды. 

Очень чуткая женщина-врач, рядом с которой мне было всегда спокойно, плакала больше, чем я. Помню, как она сказала: «Люд, ты понимаешь, я не могу?.. Не слышно ничего!» Я все понимала, Даня же со мной попрощался.